Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
в Латвии возникает процесс "национального возрождения", или, по-латышски - "Атмода"). Появившаяся тогда национальная интеллигенция начала ..."НАЦИОНАЛЬНОЕ Я" И ПОЛИТИЧЕСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ
 
КУДРЯВЦЕВ Илья Евгеньевич, сотрудник Международного института гуманитарно-политических исследований, эксперт фракции "Яблоко" Госдумы РФ.

Для долгой мировой истории процесс образования нации вне государства и лишь затем оформление ею своей государственности скорее парадоксален, поскольку как бы нарушает исторически фиксированную последовательность: государства создавали "под себя" нации, а не наоборот (1). Закономерен важный вопрос что же первично - нация или государство? Либо первичным является нечто третье, порождающее обоих?

Население, даже обладающее близкой культурой и сходными языками и проживающее компактно на общей территории, вовсе не обязательно становится нацией, т.е. активной общностью-субъектом с высокой степенью включенности в события, затрагивающие ее бытие. Культурно-этнически гомогенная категория населения ("культурная группа", "культура") - общность в большей степени пассивная, это скорее объект, мыслимый извне, тогда как нация, обладающая некоторыми личностными чертами, имеет и собственную "волю" - способность вырабатывать и навязывать решения как составляющим ее, так и находящимся за ее пределами субъектам. В отличие от "культурной группы", пассивно существующей в формах, данных ей природой, нация активно самоопределяется, выбирая для себя формы существования, например, государственность, и добиваясь ее воплощения в реальности. Или, если угодно, нация не допустит, чтобы другие субъекты ее не заметили, в то время как "культурная группа" может существовать латентно. В современной международной политике "быть субъектом" для нации реально означает "быть суверенным государством", т.е. едва ли не единственным типом признаваемых мировым сообществом полноправных субъектов. Без такого признания существовать длительное время трудно. Таким образом, сама практика международных отношений прямо или косвенно побуждает новосложившуюся нацию к жесткости позиции и стремлению к образованию собственной либо переделу "чужой" государственности.

Это - предварительные замечания. Свою же версию принципов консолидации нации и осуществления политического проекта создания нации-государства я дополню кратким рассмотрением частного случая обретения Латвией национальной государственности.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРИНЦИПЫ ВОЗНИКНОВЕНИЯ НАЦИЙ

Современные люди настолько привыкли к системе государств, что с трудом представляют себе возможность какого-либо другого построения международных отношений и иного, кроме государства, субъекта международного права. На самом же деле идея и модели государственного суверенитета вовсе не универсальны и утвердились в сущности исторически недавно . В средневековой Европе государств в собственном смысле вообще не было, а суверенитет был сложным образом распылен по иерархии сеньоро-вассальных зависимостей. Процесс "суверенизации" протогосударственных систем начался с возникновением в Европе абсолютных монархий (XVI в.) и закончился в основном объединениями Германии (Бисмарком) и Италии, т.е. лишь в последней трети XIX в.

* См интерпретации историй понятия и концепции суверенитета и связи его с формированием нации-государства, например, в работах В Л Цымбурского, М В Ильина (2) В моей версии акцентированы несколько иные стороны политической архитектуры нации

Первые в Европе суверенные централизованные государства, на мой взгляд, не представляли, нации как таковые. Их население не было "коллективным субъектом", который задавал бы волю государству, исполненному неким объединяющим все социальные слои "национальным духом"; отсутствовала и идентификация простых граждан с властителями - иллюзия "общности крови", что большей частью и определяет существо нации. Это были государства как бы до-национальные, которым удалась новая политика централизации (или, в политологических терминах, концентрации), развивающая институты бюрократии и права, реорганизующая "силовые" поля, т. е. пронизавшая страну жесткой вертикальной структурой министерств, префектур, армии, полиции, судов. Однако скрепленное такими институтами население на ограниченной территории продолжало оставаться как бы неодушевленной массой, с точки зрения государства, не обладавшей волей (или точнее: не должной проявлять волю - для успешности государственных дел). Политическая воля в таком государстве спускалась исключительно сверху вниз, что соответствовало абсолютистской модели.

Распространение принципов демократии (обусловленное во многом охватывавшей тогда образованных европейцев философией рационализма с ее представлениями о величии человеческого "Я") стало предпосылкой преобразования государств подобного типа в собственно национальные. Само слово "нация" начало наполняться своим нынешним содержанием со времени Великой французской революции, когда понадобилось определение для того "всенародного субъекта", который взял власть у короля. Таким образом, демократия силой предложила сделать народ, или население, субъектом своего государства. Однако для придуманной тогда "нации" вовсе не требовалось, чтобы составлявшие ее лица имели бы общую культуру и один язык. Неверно было бы полагать, что идеологи французской революции просто опустили культурно-этнические факторы как самоочевидные. На деле провозглашенное нацией население Франции в тот момент не имело ни культурной однородности, ни общего языка, т.е. не образовывало единого этноса.

Воспитанные на идеалах Просвещения и постулатах рационализма, идеологи французской революции вообще не ощущали никакой нужды осмысливать ограничения, связанные с этническими реалиями. Они полагали свои проекты универсальными, основанными на "естественных законах", точных, как геометрия Евклида, и присущих любым обществам. Этнические же различия трудно поддавались рационализации, следовательно, им не находилось места в будущем обществе тотальной рациональности. Нация, продекларированная Великой французской революцией, была лишь политической нацией, но пока не этнической и не культурной.

Дальнейшая политическая модернизация позволила выяснить, что демократия не стабильна, пока не подкреплена фундаментом национализма в его нынешнем культурном и этническом понимании. Уже младореспубликанская Франция, "универсалистская" идеология которой не замечала этничности, практиковала весьма жесткую ассимиляцию своего разнородного населения - прежде всего через обязательное государственное образование на "правильном" (парижском) французском языке, с запрещением употреблять в школе все иные языки и диалекты. Позже обнаружилось, что управители Франции, сами, возможно, не понимая значения однородности культуры для поддержания национального единства, шли в единственно спасительном для страны направлении. Вскоре, в ходе всеевропейской революции 1848 г. (3), предельно четко обнаружилось, что "политическая нация" сама по себе неустойчива без культурной общности.

Среди современных политологов, воспитанных на идеях рационального выбора, весьма распространено представление, что сообщества людей структурируются их объективными ("рациональными") интересами, которые могут стабилизировать "политические нации". Однако еще Лебон (4) и Фрейд (5, 6) показали, что как раз крупные сообщества часто ведут себя абсолютно нерационально, допуская поведение более "наивное" и "импульсивное", чем свойственно составляющим их людям по отдельности. На мой взгляд, именно процессы национальной консолидации нередко опрокидывают представления о рациональности поведения больших масс.

"Политическая нация", а с ней и оформляющее ее государство представляются не более чем выражением единства воли отдельных, как бы случайно собравшихся на некой территории людей. Однако воля как феномен психический, субъективный, вообще переменчива, тем более случайная воля случайных "Я" меняющихся людей. Рассчитывать, что большие массы людей, в силу статистического усреднения, более постоянны в желаниях, нежели один человек, весьма трудно. Если массы находятся во внутреннем общении (особенно при наличии мощных средств коммуникации), в них складываются структуры передачи "общего мнения" (наряду с распространением слухов и другими чисто коллективными феноменами). Такие "пронизанные общественным мнением" массы могут радикально менять свои мнения и решения за очень короткое время (известно, например, импульсивное поведение толпы). В результате "общая воля" как основа государственности оказывается непрочным фундаментом, строить на котором государство на века было бы высшим легкомыслием.

Итак, субъективные, случайные и изменяющиеся воления надо как-то объединить и закрепить, имея в виду фиксацию того, что по своей природе стремится не допустить для себя никаких ограничений. Думается, именно это постоянное желание освободиться ото всех лимитации стало одним из факторов, приведших в Европе к распространению демократии. Эпоха рационализма и представления о величии и почти святости человеческого "Я" делала все внешние, "нежеланные" ограничения воли нелегитимными. "Все святое ношу в себе" - вот лозунг того времени. Возвышение человеческого "Я" - настоящая idee fixe веков рационализма, характерная для идеологов как христианской Реформации, так и атеистического Просвещения. (Собственно, из возвышения человеческого "Я" возникла идея равенства, так как в обладании "Я" люди равны.) Борьба индивида против наложенных на его волю ограничений провозглашалась "святой". Старые государства не смогли связать чем-то убедительным волю людей, и многие из них раньше или позже исчезли с политической карты мира.

Рациональным мотивам присущ один сущностный недостаток: им часто следуют, но их редко "любят" или считают "святыми". (Не зря в обыденном сознании распространено представление об истинности браков по любви и неправедности браков по, расчету.) Рациональность как будто противостоит личности с ее эмоциями, ощущающимися как проявление истинного внутреннего "Я". По существу, люди Нового времени склонны рассматривать свое подчинение рациональным мотивам и ограничениям как временное, навязанное силой рационально же учтенных обстоятельств. Именно поэтому никакие рациональные мотивы не могут навеки консолидировать свободную общность, состоящую из людей, жаждущих прежде всего свободы. А именно таковой является par excellence политическая нация. Рационализированные институты и структуры (такие как право, выборы, уравновешенная система властей или гражданские свободы) могут служить инструментами поддержания формы нации-государства, но никак не основой его национального единства. Массы, создающие и разрушающие государства, и в наше время часто бывают охвачены романтизмом, но никогда - рационализмом.

Силой, сумевшей в этих сложных условиях обеспечить стабильность демократическим политическим режимам, стал национализм.

Национальные чувства во многом иррациональны, но именно это освобождает их от недостатков, присущих "рациональным мотивам". В отличие от рациональных, стремящихся к линейности, однозначности, иррациональные чувства могут быть нелинейными и самовозбуждающимися; нелинейные же отношения, по законам синергетики (7), способны создавать самоподдерживающиеся общности - нации. Многие соображения "национального здравого смысла" являются предрассудками, что опять-таки оказывается полезным: предрассудки "невидимы" для сознания. Следовательно, они способны направлять волю людей, продолжающих чувствовать себя свободными, не вызывая их сопротивления. Достоинство нации - в том, что она заставляет людей объединиться, оставляя им ощущение свободы. Это делает нацию уникальным коррелятом демократического режима (см. 8).

Более того, национализм и демократия способны создавать друг друга. В ныне развитых капиталистических странах Западной Европы национализм возник как бы незаметно, сплачивая население (начиная с "третьего сословия") и следуя во многом за развитием демократии. В тех же странах, где общее экономическое и демократическое развитие задерживалось, национализм нередко становился "ледоколом демократии". С национализмом, но уже "революционным", было во многом связано возникновение новых "народно"-демократических стран (правда, "демократических" в довольно грубом смысле, часто далеком от идеологии либеральной демократии* в XX в. (3). Позже Р.Арон назовет национализм, наряду с либерализмом и социализмом, одной из великих идеологий нашего века (9).

* В самом общем смысле "демократическим" может считаться любой режим, в котором действия властей согласуются с волей масс (независимо от того, каким образом это достигается). В этой наиболее "широкой" трактовке даже режимы фашистской Германии или Италии могут рассматриваться как "демократические", поскольку они поддерживались большинством народа и вообще были построены на "симфонии" волений вождей и масс. Однако в современной практике более употребительно "узкое" институциональное определение демократии (10, 11) как "либеральной", по сути просто описывающее принципы устройства политических режимов Запада с де-факто присущими им элементами политической культуры (плюрализм, выборность, разделение трех властей, свободы и права личности и т.д.). Я полагаю, что либеральная демократия - "максимально рационализированная" форма "союза верхов и низов", в противовес фашизму как максимально мистицизированной и иррациональной форме такого союза.

Парадоксально, но именно распространение в Новое время на индивидуальном уровне идей рациональности и всемогущества человеческого "Я" привело к господству на уровне коллективной организации форм бессознательных и иррациональных.

"НАЦИОНАЛЬНОЕ Я"

Главный признак сплочения нации и превращения ее в реального субъекта - это возникновение у нее сознания "коллективного Я", которое, также как и "Я" человека, является довольно сложной и пока малоизученной психосистемой. Не умея подробно описать структуру явления "национального Я", постараюсь проследить ниже основные механизмы его самоподдержания.

В определенные периоды консолидации нации может способствовать осознание общих рациональных интересов. Однако в целом более важным для поддержания "национального Я" представляется переживание сообществом совместных эмоциональных состояний, и еще в большей степени - таких состояний, сопряженных с реальным политическим выбором и политическими действиями ("эмоциональных коллективных поступков").

Эмоции (12) осознаются человеком как часть его собственного, естественного человеческого "Я", тогда как рациональные интересы как бы отделены от его "Я". Поэтому переживание и коллективное выражение членами нации общих эмоций в гораздо большей степени, чем знание общих интересов, приводит к подсознательному представлению об объединении индивидуальных "Я" в некое надличностное образование - "эмоциональное Я" нации.

Экспериментальные лабораторные исследования возникновения групповой сплоченности или межгрупповой ксенофобии в малых социумах (13, 14) подтверждают, что значимым фактором групповой самоорганизации является активная работа бессознательных** механизмов человеческого восприятия.

** "Бессознательное" вовсе не обязательно связано с какими-нибудь таинственными психическими процессами - оно может заключаться в совершенно тривиальных явлениях. По определению, это всего лишь то, что лежит за пределами "голого", не вооруженного внешними средствами (например - теориями) практического сознания (осознавания). Учитывая заведомую ограниченность нашего сознания, - это огромные области бытия.

Несмотря на кажущуюся "простоту" эмоций индивидуального сознания, переживание и самоорганизация коллективных эмоций внутри нации вовсе не являются элементарными феноменами. Прежде всего для этого необходима какая-то технология постоянных эмоциональных контактов большинства членов нации. Фактически такая технология распространения эмоций возникла с развитием письменных средств общения, а появление газет сделало возможной коллективную эмоциональную реакцию на события, в наше время способную невероятно усилиться с помощью электронных СМИ.

Однако для того, чтобы индивиды составили эмоционально целостный социум, еще более важна взаимная согласованность их "культурных кодов" (т. е. свойственных каждой культуре неповторимых обычаев, предрассудков, установок, психологических стандартов поведения и артикуляции). Для прочного эмоционального контакта его участники должны понимать друг друга почти без слов, "кожей" ощущая все тонкости ситуации.

Именно результатом активизации эмоциональных механизмов становится "иррациональная" неприязнь нации к погруженным в ее среду инородцам, которые могут иметь общие с национальным большинством рациональные интересы или, во всяком случае, не представлять для него объективной опасности. Но они неизбежно будут вызывать неприязнь тем, что разрушают непрерывность "эмоционального пространства" нации, пытаясь внедрить в нее чужеродную комбинацию культурных кодов.

К этой же группе "эмоционально чуждых" примыкают и "инакомыслящие", диссиденты с другим строем эмоций либо убеждениями, противоречащими массовым. Они как бы самоотчуждаются от общей культуры, и негодование абсолютного большинства по отношению к людям, сознательно уклоняющимся от участия в коллективных "эмоциональных мессах" нередко превосходит нелюбовь к инородцам.

Исходя из этого, можно лучше понять природу известного "комплекса суперпатриотизма", встречающегося у недавно ассимилировавшихся инородцев, которые, слабо ощущая эмоциональное поле нации, изо всех сил стараются войти в общий эмоциональный резонанс. Они стремятся возместить недостающее качественное знание "кодов" нации количеством - повышенной амплитудой своих эмоциональных проявлений.

Практика переживания большинством нации общих эмоциональных состояний создает механизмы "общего мнения", благодаря которым люди принимают согласованные решения без непосредственного воздействия друг на друга. Таким образом даже в отсутствие формальных юридических рычагов для давления на правительство (получившее инвеституру от нации) его можно принудить к решениям, сообразным выработавшемуся в социуме общенациональному строю ценностей, целей и эмоциональных оценок реальности.

Однако "эмоциональная когерентность", являясь важнейшим признаком сплоченности нации, может оказаться и чрезвычайно кратковременной в историческом плане. Она возникает нередко даже в случайной толпе (4,5, 6), которая затем может разойтись навсегда. Как и почему происходит сохранение "Я" нации во времени?

Человеческому "Я" ощущение непрерывности во времени дает в основном память, а в поддержании "коллективного Я" нации аналогичную роль играет исто-рия. Не случайно идеологи всех направлений столь внимательны к истории и упорны в сражениях с идеологами других наций за "свои" исторические версии.

Если нация сумела закрепить собственное присутствие на определенном отрезке истории, значит, она стала фактом общечеловеческой реальности и в качестве такового пребудет дальше.

"Национальное сознание" склонно воспринимать историю как настоящую реальность. На самом же деле история всегда остается лишь более или менее точной зарисовкой реальности, иногда - сознательно или бессознательно искаженной. Равно и человеку свойственно считать, что все происходило с ним в точности так, как это запомнилось в образах, всплывающих в его памяти.

Иногда "формирующей реальность" историей нации становится легенда, в которую верит ее большинство, имеющая, однако, некоторые фактические основания. Вместе с тем история "научная", т. е. сухая и бессубъектная, малопригодна для нужд поддержания нации. Зато для этого оптимально подходит история, мифологизированная и редуцированная до ситуаций, когда народ целиком ужасается, ликует или сплачивается вокруг героев. В такой "виртуальной реальности истории" нации выступают настоящими героями, совершающими сообразные их статусу поступки и испытывающими настоящие глубокие чувства, т.е. личностями, наделенными соответствующими характерами. Подобным образом организованная память в наибольшей степени способствует укреплению "национального Я", доказывая субъективную, живую состоятельность нации.

Кроме того, история становится для нации как бы дополнительным измерением реальности, в которое она постоянно погружена, ибо часто принимает решения, исходя из исторических объектов и событий, что опять-таки способствует сохранению единства "национального Я". Разумеется, нации способны к решениям и без оглядки на историю, например, когда сложившаяся ситуация настоятельно этого требует.

При возникновении реальных проблем нации нередко придерживаются практики оживления воспоминаний о схожих событиях из национальной истории. Обычай "выкликания аналогий" из истории отнюдь не всегда благоприятствует рациональному подходу к реальности, но всегда - сплочению. Для наций история и является прежде всего средством к консолидации.

"КОЛЬЦО КОНТРДЕТЕРМИНИЗМА": ВЗАИМНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ ОБЪЕКТИВНОГО И СУБЪЕКТИВНО-ДУХОВНОГО

Я уделил выше так много внимания механизмам эмоционально-бессознательного в нациях не только потому, что это важно для их воспроизводства, но еще и потому, что в современных материалах о политическом национализме такие механизмы обычно слабо или редко освещаются.

Однако существо нации, конечно, не сводится к эмоционально-бессознательному и вообще "нематериальному" - представлениям, решениям, воле, иначе нации создавали бы проблемы для психологов, а не политиков и политологов. Нации вполне уже доказали свои возможности воплощаться в материальном мире, специфически соединяя субъективное с объективным, нематериальное с материальным. Это соединение я предложил бы обрисовать в виде "кольца контрдетерминизма", или "контрпричинного" механизма, превращающего обычное причинное воздействие среды на объект в обратное (называемое здесь и дальше "контрпричинным" или "контрдетерминистическим") воздействие субъекта на среду, в которую он погружен, что придает ему возможность вносить в эту среду изменения.

Внутренний механизм взаимодействия разных начал в нации поясняется нижепредставленной "кольцевой диаграммой" связи субъективно-духовных начал ("национального Я", национальных эмоций, складывающихся в "субъективный дух" нации) и "объективного", реального (прежде всего государственного) воплощения нации.

СУБЪЕКТИВНО-ОБЪЕКТИВНОЕ "КОЛЬЦО КОНТРДЕТЕРМИНИЗМА"



Аналогичный механизм взаимодействия субъективно-объективного знаком человеку по его собственному поведению: в трудной ситуации (область объективно-реального) после того, как сознание и чувства обнаружили наличие проблемы (работа сознания), у индивида изменяется "состояние духа" (область субъективно-духовного). Далее, в зависимости от характера, настроения и особенностей ситуации возможны разные варианты действий, но, как правило, человек активизируется, ищет пути и инструменты разрешения проблемы ("инструментальные" институты) и, если у него хватает на это "духа", решает проблему (возврат к объективно-реальному - ликвидация затруднения). В результате "прямые" причинные связи закольцовываются с "контрпричинными" действиями, и воздействие среды перекрывается действием субъекта. Таков, на мой взгляд, нормальный цикл функционирования кольца взаимного изменения между объективным и субъективно-духовным. Вовсе не исключено, что аналогичные модели задают поведение самого широкого класса систем и субъектов, а не только людей и, как я считаю, наций.

Главными элементами приведенной выше схемы являются два узловых комплекса. Первый можно назвать узлом реального положения нации в окружающей ее действительности. В него входят ресурсы бытия нации - прежде всего государство, его территория, международные интеракции, экономические и другие материальные возможности. Второй - узел субъективно-духовного, определяющий наличие у нации своего "Я", т.е. того, что в обиходе называют "национальным духом"*. Если попытаться дать ему определение, то, говоря языком учебника физики, такой "дух" - это способность совершить нечто, в нашем случае - действия, необходимые для выживания и укрепления нации. В естественных науках "способность совершить" связывают с энергией, и "национальный дух", следовательно, играет роль, сходную с ролью энергии.

* "Субъективный дух?" - как индивидуальный, так и коллективный - совсем не обязательно считать чем-то мистическим По сути - это просто комплекс, вырабатывающий волю и решения субъекта На уровне тонких механизмов психики человека, он, по всей видимости, соответствует особым схемам, работающим от напряжения между эмоциональными и когнитивными структурами, в коллективных общностях механизм его действия, вероятно, значительно отличается Однако для данной статьи структура этих механизмов совершенно безразлична, так как научная фиксация сущностей, закономерностей и моделей не обязательно требует знания механизмов их работы (Мендель сформулировал законы наследственности почти за полвека до открытия Морганом хромосом, без которых невозможно было понять механизмы этих законов )

Формирование у субъектов особой сущности - субъективного духа, по-видимому, объясняется не внутренними механизмами (которые различны в разных системах), но внешней необходимостью, сходной для разных субъектов, которые должны существовать как контрдетерминистические структуры в мире с общими законами времени и развития Вообще представляется, что любые субъекты, бытующие в "пространстве" линейного времени и "среде" событий, так или иначе содержат некоторый аналог "кольца порождающего поведения", хотя оно воплощается различными способами и собирается из элементов совершенно различной природы

Два узла соединяются в кольцо двумя же каналами воспроизводства и изменения. Первый из них - "общественное сознание", далекое, впрочем, от "чистого ratio", как мощнейшая структура воспроизводства "национального Я" и накачки "национального духа". В этот комплекс, собственно, и входят все те сложные, во многом иррациональные и бессознательные схемы ("эмоциональная", "псевдоисторическая") , которые важны для образования и поддержания "национального Я", ибо это "Я" часто должно противостоять реальности, а следовательно - существовать вне "внешней" причинности, создаваемой данной реальностью, и блокировать эту последнюю. Однако для практической действенности "национального духа" во "внешнем мире" общественному сознанию как раз требуется быть адекватным реальности, чтобы верно мобилизовать этот "дух" в целях преодоления трудностей.

Таким образом, в "общественном сознании" нации необходимо соединяются рациональные (тяготеющие к реальности)** и антирациональные (тяготеющие к отрыву от нее) черты: антирациональность и иррациональность требуются для поддержания собственного "Я" нации, а рациональность - для построения отно-

тений этого "Я" с окружающей действительностью. (Представляется, что это соответствует распределению ролей рационального и иррационального в психике человека*.) Последствия данного сочетания неоднозначны. С одной стороны, иррациональный комплекс "Я" и рациональный комплекс адекватного реагирования на реальную ситуацию могут, в случае "правильного разделения труда", согласованно, а значит - позитивно взаимодействовать, поддерживая друг друга. С другой - нередки случаи, когда объективная реальность приходит в противоречие с "коллективным Я" нации, и столкновение рациональных и иррациональных механизмов приводит к самым трудноразрешимым конфликтам.

** Европейская рациональность появилась именно как система "практического разума", который хорошо выражается формулой "практика всегда права" Отсюда - пристрастие рационалистов к экспериментаторству и недоверие (порой законное) к чисто логическим и спекулятивным выводам, схоластике, "излишнему умствованию" Однако такая рациональность оставляла за своими рамками самого познающего человека, "рационального субъекта", его "Я" (см 15) Это способствовало возникновению в науке картезианского разделения субъекта и объекта, а в практической жизни - возвеличиванию человеческого "Я", которое вообще выходило из-под всякого (в новоевропейской идеологии - исключительно рационального) контроля, и, как следствие, появлению ощущения вседозволенности, "легитимизировавшей" европейскую колонизацию части планеты Рациональность в своей наивной форме считалась "зеркально отражающей реальность" структурой, следовательно - линейной и однозначной Первые удары по этому статусу нанес Кант, который доказал необходимость нелинейности и рефлексии В дальнейшем почти вся европейская философия фактически стала системой самодеструкции рационализма, применяя собственные "анализирующие", т е разлагающие на части, инструменты к себе, вплоть до полной его "деконструкции" в творчестве постмодернистов Главной иллюзией проекта "рациональности" была надежда построения "точного механического" (к тому же линейного) сознания, не опирающегося на неопределенные, нелинейные, "иррациональные" механизмы подсознания

* Так, существует "антипсихиатрическая", по определению М.Фуко, школа Лэнга (см. 16), которая полагает, что многие виды сумасшествия являются не следствием генетических и физиологических болезней, но скорее нестандартным способом построения системы отношений "Я" человека с окружающим миром в ходе взросления. Подобные взгляды на более абстрактном уровне весьма популярны в среде философов-постструктуралистов.

Второй обозначенный на моей схеме канал - воспроизводства и изменения реального положения нации, или "управления реальностью", создается инструментальными средствами: "институтами", например, армией, предназначенной охранять территорию или завоевывать новые пространства, подавляя соперников, т.е. другие политические субъекты. В более общем смысле в упомянутый инструментарий входят также экономические системы и социальные институты - вообще все структуры, при помощи которых можно "проводить политику", диктуемую "духом" и сознанием нации в каких бы то ни было областях реального. Собственно, транслировать сознательную политику и есть назначение института. Работа именно этого канала предельно внимательно изучается практическими политологами в западных странах, как наиболее поддающаяся фиксации сфера политики.

Если "кольцевая схема" определяет поведение субъекта в повседневности, то для продления непрерывного бытия нации во времени, существует более высокий уровень взаимодействия, на котором "узел реальности" и "узел субъективно-духовного" перевоссоздают друг друга. "Узел субъективно-духовного" изменяет реальные формы существования нации для лучшего воспроизводства "национального Я" и мобилизации более сильного "национального субъективного духа". Соответственно, "узел реальности" стремится воссоздавать достаточно сильный "дух", который способствует сохранению и расширению реальных ресурсов нации. Действуя синхронно, эти две линии самовоспроизводства нации образуют фундаментальную (кольцевую) модель огромной прочности и силы. Отдельные аспекты ее механики я попытаюсь проследить ниже.

Компенсация объективного субъективным

Основа кольцевой схемы - наличие обратных связей, позволяющих компенсировать недостаток какого-либо объективного ресурса с помощью его "субъективного заменителя".

Первый оригинальный пример такого рода - достраивание собственной истории. Нации, имеющие настоящую и довольно длительную, с бурными событиями, исто-рию, могут без этого обойтись. Однако как быть нациям новообразованным, следовательно, лишенным такой истории? Значит, нужно направить в область исторического сознания мощный импульс умственной энергии с целью "найти" историю своей нации в хаосе истории человечества. ("Направленная энергия нации" побуждает ученых, публицистов, разного рода идеологов и фальсификаторов создавать умозрительные конструкты, а народ - вознаграждать за них своих "интеллектуальных лидеров".

История только что родившейся нации так или иначе творится - не обязательно прямыми фальсификациями (хотя они крайне вероятны); чаще - с помощью "нового взгляда" на произошедшие прежде события, при котором не слишком значительные "переоцениваются" в великие, "ретушируются" и дописываются**.

** В России процесс мифологизации истории активно шел в XV - XVI вв. (17), что нашло отражение не только в создании легенд о происхождении русских царей от Цезаря и Иисуса Христа, а Московской Руси - от Киевской, но и в значительном "переписывании истории" в поздних летописях (18). Сейчас аналогичные "переосмыслительные" процессы отмечаются среди национальной интеллигенции малых этнических групп, живущих в России (несколько лет назад в Осетии вышла книга, автор которой утверждал, что Иисус Христос был осетином). Такое стремление к "исправлению" истории свидетельствует о возникающем национальном сознании.

Второй, более прагматический, вариант компенсации объективного субъективным - мобилизация активной субъективной энергии в целях реальных изменений "ущербной" объективной реальности.

Если новая нация, уже обладающая сильным "субъективным узлом", еще не имеет "комплекса реальных форм" государственности, - то она способна направлять на их создание невероятную энергию, вызывающую, например, взрыв национально-освободительных или сепаратистских движений. Некоторый парадокс состоит в том, что именно в ситуации отсутствия государственности с помощью механизма "контрдетерминизма" нация мобилизует, возможно, самые большие в своих предыстории и истории духовные ресурсы для завоевания "материальных форм" - территории и государства, которые бы дали ей право быть равной среди прочих наций. Возникает феномен духовно-энергетического подъема, "пика" в точке рождения нации. Так нация преодолевает порог между своим "инобытием" и бытием. Квант энергии, собранный в этом "пике", придает необратимость дальнейшему процессу национальной консолидации.

"Полные" и "неполные" нации

Симметрия "кольцевой диаграммы" показывает, что у нации нет доминирующего компонента, "главного начала". Нация не является ни сущностью целиком "реальной", материальной, объективной, ни, наоборот, полностью субъективной, духовной, она представляет собой структурный синтез объективного и субъективного компонентов, или начал.

Присутствие в нации двух начал позволяет ввести понятие ее "полноты" и "неполноты". Состояние, когда оба компонента сбалансированы, говорит о стабильности и здоровье нации; это состояние ее "полноты" и самодостаточности. Когда один из структурных компонентов нации не получил нужного развития, мы встречаемся с состоянием "неполноты" из-за недостатка "объективных" либо "субъективно-духовных" начал.

При недостатке "объективных начал" образуется "нация духа" с довольно развитым "национальным Я", но государственно не оформленная. Если национальному "субъективному началу" удается мобилизовать достаточно сил для создания государственности, нация становится "полной" и ее самоощущение нормализуется; если нет, то, при сохранении "национального "Я", нация, остающаяся "неполной", переходит в радикальную оппозицию к тем силам или институтам, которые не дали состояться ей в "полной" мере (обычно - к государству своего проживания).

Показательный случай "неполноты" уже от недостатка "субъективно-духовных начал", - т.е. государства, имеющего солидные материальные ресурсы, но лишенного сильного "духа" и самосознания, - представлял в 1991 г. Советский Союз, не выдержавший испытаний истории. Его "духовные механизмы" не смогли аккумулировать достаточной "политической энергии" для самосохранения, маркёром чего стали события 19 - 21 августа 1991 г. в Москве. "Кольца контрпричинности" сецессионистских республик, работавшие тогда синхронно, создали более мощное поле причинности, нежели потенциал вскоре распавшегося СССР.

Когда "неполнота" нации - как ее переходное положение - трансформируется в ее полноценность либо, наоборот, в распад? Критерием состояния национальной консолидации (оптимальность, неполнота, отсутствие) является, соответственно, наличие, дисфункция или отсутствие работающего "контрпричинного кольца" ее субъективных и объективных начал.

Демократическая нация и "государствообразующее сообщество"

"Кольцевая схема контрдетерминизма" (или "кольцо поведения") действует, на мой взгляд, не только в нациях-государствах демократического типа, но и в авторитарных государствах, однако там ею охвачена не вся совокупность граждан, а лишь небольшой "управляющий слой" общества. Социальное ядро, обеспечивающее функционирование и политическое поведение данного государства, можно назвать "государствообразующим сообществом", и входящие в него вправе сказать: "Государство - это мы."

В странах с разными политическими режимами относительная и абсолютная величины этого сообщества меняются, что определяет смену общественной атмосферы. Переход в Западной Европе от сословных монархий к абсолютизму, по мнению многих исследователей, можно связать с переходом в "государствообразующее сообщество" значительных масс третьего сословия и выходом из него слоя средней аристократии. В демократиях "государствообразующее сообщество", теоретически, должно составлять все население. Однако гарантией того, что воля государства совпадает с волей народа, является не столько формальный демократизм, сколько то, что все население страны образует консолидированную "кольцом поведения" нацию.

В том случае, если в одном формально демократическом государстве сосуществуют несколько наций, "кольца поведения" которых не совпадают, может возникнуть ситуация, когда одна из наций (обычно - большая) превращается в "государствообразующее сообщество", определяющее волю этого политического субъекта, а другая (другие) нации или меньшинства от него отторгаются.

Два пути образования нации

В "кольцевой схеме" оба узла - "реально-объективного", включающий прежде всего государство, и "субъективно-духовного", ("национальное Я") - равноправны. Это значит, что нация может возникнуть как со стороны "объективной" (т.е. "от государства"), так и опираясь на "национальное Я". Сегодня принято уделять большое внимание нациогенезу второго типа. Однако и сейчас многие государства идут по сложному пути создания на своей ресурсной основе "одухотворенной" нации. Это не только Индия, Китай, другие страны Азии (в большинстве своем все же прочно укорененные в истории), но также многие фактически искусственные государства Африки, границы которых, проведенные по линейке, "нарезались" европейцами. В положение государств, противостоящих процессам дезинтеграции своей нации, в последнее время попали многие европейские страны (Великобритания, Италия, Бельгия, Испания). Об угрозе распада североамериканской нации пишут политологи США (С.Хантингтон); Канада тоже сильно озабочена подобными проблемами. Но одновременно и в Европе, и за ее пределами продолжают развиваться движения за придание государственности уже сформировавшимся "нациям духа".

Проблема заключается здесь в том, чтобы найти методики и соответствующие им политические механизмы, позволяющие гармонизировать взаимодействие государственных институтов и "национального Я". В ряде случаев без научного обеспечения достичь такой гармонии очень трудно либо вообще невозможно.

Аспекты "произвольности" и субъективности в национальной консолидации

Наличие у нации субъективного начала позволяет ей "противостоять" внешним условиям своего существования и изменять их. Определенный уровень этой независимости обеспечивается тем, что в структурах, консолидирующих нацию (в т.ч. в "кольце контрпричинности"), имеются нелинейные "самоусиливающиеся" связи, делающие поведение системы бифуркационным* и, следовательно, не детерминированным внешними условиями среды (5). Силы "самодействия" нации, иногда весьма значительные, могут превосходить силы воздействия среды. Это значит, что нация может поддерживать процесс своей консолидации вопреки неблагоприятным внешним условиям.

* В современном научном словоупотреблении под бифуркацией подразумевается поведение сложных систем в состояниях, когда нарушается "баланс между силами внутренними, структурирующими систему, и внешними, составляющими ее среду" При бифуркации система либо переструктурируется и движется по все усложняющейся траектории, либо входит в новый динамический режим (см. подр.: 19).

В то же время такие возможности не следует преувеличивать. Ни нация, ни человек, ни другие субъекты, обладающие "Я", не могут быть вполне свободны от среды. Нации, к примеру, нужно поддерживать в надлежащем порядке свои экономические и законодательные системы, образование, воспроизводство общей культуры, не ввязываться в авантюрные прожекты, в т.ч. военные*, и т.п.

* Действия вопреки этим правилам "здравого смысла", кстати, вполне возможны, но они приводят к самоуничтожению. Смерть - событие чисто синергетическое, является типичной бифуркацией, или, в другой терминологии, "катастрофой", когда материально незначительное изменение ситуации приводит к коренной ломке текущих процессов. Субъект теряет возможность поддержания своего "надприродного" статуса и "контрдетерминированности" по отношению к среде. На мой взгляд, это аналогично прохождению в обратном направлении бифуркации возникновения "кольца /сонтрпричинности".

Однако даже в навязанных средой ограничениях все же возникает некоторое пространство, в пределах которого субъект, обладающий "Я" и свободной волей, сам выбирает себе произвольный путь. И нация, и человек отличаются от неживой материи (скажем, камня) не тем, что могут все, но тем, что они "могут нечто" - они способны сознательно направлять свои силы. При всей лимитированности такой свободы последовательное использование ее преимуществ может привести, по прошествии времени, к грандиозным изменениям. Даже если коррективы, вносимые субъектом в "траекторию своей судьбы**, невелики, их простое "арифметическое" накопление когда-нибудь приведет к "суммарному" изменению, казалось бы, предначертанного пути. В ряде случаев "траектория судьбы" вообще ведет себя нелинейно: даже небольшие коррективы, внесенные в нужный момент и в правильном направлении, могут привести к огромным позитивным изменениям в будущем. Меня, естественно, далее будут интересовать прежде всего возможности изменения национальной судьбы, особенно в плане возможности "самозарождения" наций, т.е. преобразования из "объекта", подлежащего внешней причинности, в субъект, способный порождать "поле причинности".

** Под "траекторией судьбы здесь понимается линия, по которой шло бы развитие субъекта (например, нации), если бы он вел себя как "объект" т.е. действовал по стечению обстоятельств, "неочеловечено", не прикладывая сознательных усилий к изменению своего пути,

С тех пор, как у нации возникает и поддерживается "Я", ее поведение приобретает определенную независимость от природы и "объективных" условий существования. Логика действия "кольца контрдетерминизма" ставит уже среду в определенную зависимость от воли нации.

Раз существование нации не задается средой, то и ее конституирование не определяется однозначно какими-либо первопричинами - природными, культурными, демографическими. Образование нации есть процесс синергетический***; центральным его моментом является бифуркация, выражающаяся в появлении "контрдетерминистического кольца". Вследствие этого невозможно (за редким исключением) объективно, однозначно и справедливо разделить реальные территории со смешанным в культурном и этническом планах населением, не самоопределившимся национально, на государственные единицы. Если уж нельзя гарантировать от внутреннего размежевания нации-государства с давней историей, то тем более проблематична судьба государств, которым не удалось создать единой нации (как Югославии): невероятно трудно извне однозначно "справедливо" делимитировать их на будущие "национальные" части.

*** Для дальнейших рассуждений на эту тему может оказаться полезной концепция И.Пригожина (см. 7)

Таким образом в одной и той же объективной ситуации один и тот же социум может консолидироваться или нет в новую нацию. Это зависит от относительно незначительных в системном измерении субъективных направленных усилий политически активной части населения, или от воли и таланта собственно политиков.

Создание нации - прежде всего субъективный политический проект, а не некий "объективный процесс", зависящий от игры слепых сил природы. Именно это я хотел подчеркнуть, говоря о "произвольности" в консолидации, или архитектуре****, наций. И здесь нередко действует цицероновский принцип: история - наставница жизни. Группы людей-создателей наций всегда находились в нужный момент.

**** Не будем забывать, что архитектура - это искусство одновременно и (1) проектирования, и (2) возведения, и (3) оформления зданий.

Создание наций как направление политической архитектуры

В общих чертах политический сценарий "национальной консолидации" мог бы быть пятиактным, с разным содержанием каждого действия (разумеется, это только сюжетная схема):

1. Осмысление наличия и/или зрелости - структурообразующих предпосылок (премиссий), которые потенциально способствуют становлению нации, в т.ч.определенного развития в общности демократических начал либо идей народного самовластия; гомогенности или близости культуры составляющих общность групп; исторических факторов объединения - общих этапов истории или хотя бы общих внешних друзей и врагов; степени сопротивления других, сформировавшихся на данной территории этнонациональных идентичностей и т.д.

2. Разработка и распространение в рамках данного социума идей, бессознательных конструктов общего "национального Я" (см. выше), в т.ч. через средства коммуникации. Развитие в общественном сознании мощных нелинейных обратных связей способствует образованию (в частности, инициированному политиками) структур "коллективного Я" нации.

3. Формирование национальных движений и партий означает фактически возникновение "субъективно-духовного узла" и "кольца контрдетерминизма" пока "недостроенной" нации. Если в эти партии/движения мобилизовано достаточно сил, возникающая нация, объединяя и направляя их, ведет борьбу за возведение государства - политического представителя нового "национального Я".

4. В случае успеха этой борьбы новое национальное государство конституируется, т.е. занимается политико-правовым оформлением своего внешнего и внутреннего суверенитета, а также институциональной инфраструктуры.

5. Если нация, создавшая государство, не составляет на конкретной территории подавляющего большинства (оценочно - более 80% населения), она должна уладить политические отношения с меньшинствами. Проект создания новой нации-государства можно считать успешно завершенным, если меньшинства либо реально политически не конкурируют с "титульной" нацией, либо поддерживают ее, либо вообще постепенно ассимилируются (входя в ее состав и политически, и культурно).

Сценарий "национальной консолидации" дан здесь как "рационально рассчитанная программа политического конструирования". Его осуществление как будто бы требует политических акторов - политиков, умеющих просчитывать ситуацию на много ходов вперед. Однако в реальности в политическом театре - как и в театре настоящем - функции сценариста, режиссера, исполнителей главных ролей чаще всего принадлежат разным людям. И в каждом действии этой исторической драмы в нации, как правило, выделяются люди, активно вкладывающие свою энергию в исполнение конкретных ролей. Общая же "рациональная" линия продвижения этого политического проекта остается, причем субъектом рационального расчета можно считать само национальное движение.

Однако многие "национальные" проекты оборачиваются прожектами, "незавершенным строительством".

Современная цивилизационная ситуация, перенасыщенная информацией, коммуникациями и транслируемыми в массы эмоциями, дает возможность "инициативным группам по созданию наций" относительно легко пройти первые стадии "национальной консолидации", добиваясь того, чтобы национальное движение перешло в "самоподдерживающееся" состояние.

Однако эта кажущаяся легкость приводит к серьезным практическим проблемам. Даже сверхмощное национальное движение может быть лишено перспектив положительного политического завершения. Иными словами, действующая модель "создания наций" оказывается относительно "легкой на взлет" (выполнение вышеозначенных пунктов 1-3) без гарантии "счастливой посадки" (выполнение пунктов 3-5).

В результате образуются как бы "зависшие в воздухе" протонации, уже имеющие свое "национальное Я", но неспособные создать на этой основе (часто по объективным причинам) и институционализировать свое государство. Осуществление политического проекта консолидации нации неизбежно останавливается также и в ситуациях, когда на одной общей территории возникает несколько конкурирующих между собой "национальных эмбрионов", которые взаимно пресекают возможности саморазвития в "полные" нации. Межнациональное соперничество усугубляется исчезающе малой способностью "коллективного Я" протонации к рациональному самоосмыслению и автоматически возобновляющимся комплексом бессознательной "эмоциональной ксенофобии".

ВОЗНИКНОВЕНИЕ НАЦИИ ЛАТЫШЕЙ И СОВРЕМЕННЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ В ЛАТВИИ

Первый процесс "Атмода"

"Историческая память народа" часто является мнемореконструкцией истории. Потомки восстанавливают события древних времен по разрозненным хроникам, часто записанным иноземными летописцами, "окрашивая" и наполняя этот скупой материал собственными эмоциями и политическими фантазиями. Воссозданная таким образом "память" становится общенациональным достоянием.

Аналогичная "мнемотехническая" операция сопутствовала образованию современной латышской нации. Спустя примерно шесть столетий после завоевания Орденом меченосцев (затем Ливонским орденом) восточноприбалтийских земель, населенных древнелатвийскими народностями, впоследствии слившимися в латышскую нацию, во второй половине XIX в. в Латвии возникает процесс "национального возрождения", или, по-латышски - "Атмода"). Появившаяся тогда национальная интеллигенция начала движение просветительства со сбора и систематизации народного фольклора, создания письменного и литературного латышского языка, переводов на этот язык произведений мировой культуры, воссоздания в основном по немецким хроникам (и другим материалам) истории своего народа XIII - XIX вв.

Это был значительный исторический шаг: народ, не имеющий своей письменности и литературы в некотором смысле не может иметь исторической памяти (см. напр.20), а устный фольклор отражает события истории лишь в очень схематизированном виде, ведь его содержание во многом определяется состоянием культуры, эмоциями и текущими проблемами этноса (21). Латышские просветители, желая восстановить, фактически создали прежде не существовавшую историческую память своего народа и поныне слагающуюся как бы из двух компонентов. Реальная ее часть начинается с процесса "Атмода", но ей просветителями была предпослана реконструированная путем синтеза хроник завоевателей, иноземных исторических материалов и фольклора собственного народа память начиная с 1200-х годов, образовавшая своеобразный "легендарный период".

Государственный статус Латвийской земли в период с XIII до XIX в. был по преимуществу неоформленным геополитически и постоянно менялся, что вообще характерно для периода, предшествовавшего образованию наций-государств. Отдельные части территории нынешней Латвии становились достоянием различных властных структур: орденов, польского и шведского государств, независимых княжеств, а в XVIII в. территории Прибалтики были завоеваны Российской империей. При том, что до 90% населения страны составляли автохтонные крестьяне - будущие латыши*, говорившие на своих наречиях, языком элит был немецкий.


* Хотя считается, что латышская народность сложилась к XVII в., само ее название закрепилось в основном в ходе процесса "Атмода"; до этого, в Риге, например, более употребительным было деление на "германскую" и "не-германскую" принадлежность.

В России, также не являвшейся нацией-государством, "знатные по крови" германские аристократы Прибалтики вошли в элиту империи. На территории будущей Латвии возникла, таким образом, "этническая трехслойность": высшими слоями стали германская по крови аристократия и новое российское чиновничество, низшим слоем - "коренные" латышские крестьяне, ремесленники, торговцы.

Между тем западные губернии, и особенно Прибалтика, считались в Российской империи наиболее "продвинутыми", "европейскими", что выразилось, в частности, в их технологических преимуществах. В Риге, например, были созданы первые российские трамвай, автомобиль и самолет. Здесь правители империи позволяли нововведения, "недопустимые" в метрополии, в частности, более раннюю отмену крепостного права, а в течение всего XIX в. - интенсивное распространение народного образования и просвещения. В результате, в прибалтийских губерниях империи довольно быстро сформировался новый образованный слой людей, "вышедших" из коренных этнических групп и создававших "коллективное Я" общности, - национальная интеллигенция. Она озвучила и подняла на уровень "высокой культуры" эмоции своего народа и тем самым сделала их "всеобщими чувствами", выражаемыми в национальном сознании и на "правильном", литературном языке. На территории Латвии множественная идентификация подавляющей части населения замещается представлением о единой общности - новой нации латышей. Ее "коллективное Я" стало быстро воплощаться в политическую и государственную реальность под руководством новообразованной национальной элиты.

К началу XX в. в Латвии, еще находившейся в составе Российской империи, под влиянием довольно-гаки осторожного тогда политического национализма уже фактически сформировалось ядро новой государственности, институционализироваться которой позволили события 1917 г. и нескольких последующих лет в центре метрополии. Латвийская республика, провозглашенная в 1918 г. группой политических партий, в 1919- 20 гг. сумела защитить (правда, пользуясь международной конъюнктурой) от нового поглощения Россией, теперь уже советской, свои границы и установить собственный политический режим, питаемый уже сложившимся "субъективным духом" нации.

"Советская" Латвия и пробуждение "национального Я"

В 1939-40 гг. Латвия вошла в состав СССР, причем этот акт нельзя назвать ни добровольным, ни явно насильственным. Решение о вхождении в СССР было принято голосованием латвийского парламента, избранного под давлением вошедших в Латвию советских войск, на ввод которых дал согласие президент (диктатор) К.Улманис, получивший власть бескровным переворотом в 1934 г. и являвшийся в 1939 г. фактическим и признанным широкими массами руководителем страны. Но если Улманиса никто не избирал, то был ли он де-юре президентом, и если в 1940 г. были проведены первые за 6 лет выборы, то значит ли это, что СССР принес на своих штыках демократию? Так или иначе, само вхождение в СССР не вызвало ни вооруженного сопротивления, ни массового политического возмущения. Однако антисоветский протест вскоре проявился, хотя обусловлен он был прежде всего последовавшими в 1940 г. репрессиями и депортациями населения (аналогом "раскулачивания"), повторившимися в 1949 г.

В послевоенное время СССР, следуя, видимо, традициям Российской империи, стремился превратить вновь обретенную Прибалтику в "полигон" тестирования инноваций, для чего потребовались усиленная индустриализация и переселение (в основном в 50-60-е годы) туда по "оргнабору" жителей других республик СССР, прежде всего русских. Рига стала центром Прибалтийского военного округа, что вызвало постоянный приток военнослужащих СА.

Искусственное внедрение в национальную среду массива иноязычных людей (в 1930 г. латыши составляли 73,4% населения, в 1979 г.- только 54% привело к бытовым трениям, которые, впрочем, как обычно в СССР не проявлялись на официальном уровне и не вызывали акций массового протеста.

Политические пертурбации принесла "перестройка". Первые несколько лет изменения, вызванные ею, были весьма хаотическими и "точечными", если смотреть на них из сегодняшней перспективы. "Национальное Я", стало активнее проявляться с 1986-87 гг. Политическая линия на независимую латвийскую государственность была впервые публично выражена в 1987 г. радикальной организацией Helsinki-86. Весной 1988 г. более умеренные "национальные либералы", основу которых составляла творческая интеллигенция, постарались направить народное воодушевление по поводу либерализации советского режима на создание движения в защиту латышской национальной культуры и развития демократического процесса.

В августе того же года с инициативой создания Народного фронта выступил председатель Союза писателей Латвии Я. Петере, и количество желающих вступить в долгожданную организацию стало расти лавинообразно, за несколько месяцев достигнув 100 тысяч человек (в республике с населением в 2,7 млн. человек, где латышей - 1,4 млн.). В учредительном съезде НФЛ (октябрь 1988 г.) участвовало значительное число "русскоязычных" политиков, включая либерально настроенных функционеров КПСС. Однако выступления на съезде оказались гораздо радикальнее, чем ожидали создатели НФЛ, в т.ч. Петере. Трансляция их по ТВ привела значительную часть нелатышского населения в состояние шока и большинство "русскоязычных" инициативных групп отказались войти в организацию. Спустя всего неделю в этой среде началось "ответное" движение по созданию "Интернационального фронта", (учредительный съезд - январь 1989 г).

Характерно, что первое напряжение между уже фактически обретшими вновь свое "национальное Я" и выражающими его через НФЛ латышами и "русскоязычной" этнокультурной группой с ее Интерфронтом возникло стихийно и было скорее реакцией людей, пытающихся политически возглавить спонтанные движения масс.

Интерфронт: политическое движение общности "советский народ"

Если национальное возрождение 1980-90-х годов тогда трактовалось как повторение процесса "Атмода" XIX - нач. XX вв., получив то же название, то суть движения "русскоязычного населения"*, возглавленного Интерфронтом, наиболее адекватно передается характеристикой политическое движение общности "советский народ".

* Термин "русскоязычное население" - вообще "чужой"; он был создан идеологами национальных движений трех Балтийских стран, чтобы какого обозначить "некоренное" население, поскольку оно не было этнически чисто русским

Неужели это доказывает существование казалось бы мифической "новой исторической общности"? Действительно, большинство лидеров Интерфронта составляли латыши (А. Ру-бикс, В. Алкснис и др), евреи, но не этнические русские, а само движение не носило никакого русского национал-патриотического оттенка. В него входили люди, связавшие свою судьбу с СССР и воспитанные в культуре "социалистического индустриализма". Таким образом, объективно это было, несомненно, движение "советской общности". Когда в 1970-х годах официально было провозглашено образование в СССР некой "новой исторической общности - советского народа", сам ее статус оказался неопределенным. Ясно было только, что эту общность идеологи не видели в качестве нации (видимо, считая нации явлениями буржуазными).

Между тем, по ряду признаков (определенная культурная однородность, вера в общность судьбы, умеренный патриотизм) значительная часть населения СССР объективно могла бы быть причислена к некоторой квазинациональной общности. Однако она совершенно явно не обладала собственным национальным духом, не была субъектом своего государства. В этом смысле ситуация была во многом сходной с образованием "преднаций" в абсолютистских автократиях Европы до Великой французской революции. "Живая" нация, наделенная "субъективным духом", не могла быть развита вне атмосферы народной политической ответственности и свободы, т.е. собственно демократии.

Однако "советский народ" можно было бы считать "эмбриональной стадией" будущей нации, которой политически (в виде Интерфронтов в Прибалтике, например) помогла проявиться серьезнейшая встряска. Начало распада государства этой "преднации", или, согласно принципу работы "кольцевой схемы", бифуркационное поведение в области "объективного", должно было дать максимально возможный всплеск субъективной энергии "советского народа". Но даже эта энергия оказалась недостаточно мощной и верно ориентированной, чтобы переструктурировать систему, переведя ее в новый динамический режим, иными словами, чтобы обустроить для "советской нации" новое государство.

Интерфронт в Латвии, почти при равной численности своих потенциальных сторонников, всегда был гораздо слабее одушевленного "национальным Я" Народного фронта. Он не смог создать себе ни собственных организационных структур, пользуясь структурами отходящей в прошлое советской империи, ни политически мобилизовать ресурсы уже наметившегося "коллективного Я" "советских людей". Он также практически не имел поддержки в среде "русскоязычной" творческой интеллигенции, а между тем именно последняя традиционно работает над оформлением и трансляцией идеологий национальных движений, так или иначе возбуждая эмоции и импульсы бессознательного, требующиеся нации для противостояния объективной реальности.

Радикальность и умеренность в политическом национализме латышей

"Радикальное" крыло латышского национального движения составляли политики, которых правильнее было бы назвать "национально-этническими фундаменталистами". Двумя основными позициями их политического проекта были (1) стремление обустроить "свое" государство согласно интересам и свойствам латышского этноса и (2) актуализация прошлого - "символическая война" за полное восстановление институтов Латвийской республики довоенного образца, что в совокупности понималось как утверждение абсолютного политического доминирования латышской нации.

"Умеренное" течение не имело столь принципиальных позиций, ориентируясь, с одной стороны, на установки "простонародного национализма", с другой-стремясь, по возможности представая "европейцами", создать жизнеспособное государство. Возглавляли умеренных Народный фронт и его фракция в Верховном Совете (до 1992 г), а затем подобная НФЛ партия Латвийский путь". В первые годы борьбы за сецессию латыши эмоционально скорее всего сочувствовали радикалам, но активнее поддерживали умеренных, видимо, полагая, что их компромиссные позиции дают нации больший шанс на победу. Разделение на умеренных и радикалов способствовало остойчивости (по типу корабельной) всего национального движения, позволяя его гибко перепрограммировать в зависимости от внешних влияний. Однако для политического национализма умеренность была приемлемой до завоевания независимости. Затем популярность умеренных стала резко падать и после выборов 1995 г. они оказались в явном меньшинстве, а влияние радикальных национальных партий, напротив, постепенно росло (сейчас они имеют в сумме 30-35% голосов в Сейме).

Схемы мобилизации и политические цели движений Латвии

Схема политической мобилизации "советского народа" соответствовала общим правилам "кольцевой диаграммы". Но после распада СССР, не вызвавшего острой политической реакции, представители "советской общности" (связанные лишь очень слабой субъективной идентичностью) лишились и последних "объективных" структур своего единения. Сегодня эта часть населения Латвии абсолютно деморализована, крайне недовольна нынешним режимом, но никак не объединена в политическом смысле.

В свою очередь, латышское "национальное Я", сложившееся в ходе движения "Атмода" прошлого века и укрепившееся в годы первого независимого латышского государства, и с включением Латвии в состав СССР не утратило полностью ощущение своей "субъективности" и объединяющих факторов (язык, искусство, фольклор и т.д.), продолжая существовать в латентном состоянии. Сохранились, хотя бы формально, и "объективные" скрепы нации - государственность (все-таки отдельная республика СССР, управляемая в значительной мере национальными кадрами), "национальная принадлежность (правда, связанная с "учетной" нацией). К моменту либерализации империи наличествовали, таким образом, необходимые элементы для восстановления "причинно-поведенческого кольца", даже самое начало функционирования которого позволило реанимировать нацию, едва ли не в буквальном смысле - вновь воодушевить ее.

В своем возрождении латышская нация выдвинула две основные цели - восстановление независимости от советской империи и создание в Латвии моноэтнического ("латышского") государства (в чем я вижу , напомню, признак стремления нации к своей "полноте"). Если ориентация на достижение первой цели позволила в определенной мере консолидировать население Латвии между 1989 и 1991 гг., (ибо рассматривалось "русскоязычными" как часть общедемократического процесса), то движение ко второй затем раскололо его.

Выдвижение идей государственной моноэтничности в сущности отражает "естественные" устремления наций, чье бессознательное подпитывается свойственной всем им стихийной эмоциональной ксенофобией. Данный императив выражается на субъективном уровне в нормальном как будто желании иметь в стране одну политическую нацию с общими эмоциями. Это как раз случай и латышского политического национализма.

Патовое положение "неполной" нации латышей

Высокая напряженность в отношениях между латышской и "русскоязычной" частями населения Латвии с конца 1988 вплоть до 1991 г. неоднократно снималась благодаря сугубо декларативной политической гибкости руководства НФЛ. Оно заявляло о своей ориентации на демократический вариант создания независимой государственности, что предполагало весомую поддержку НФЛ со стороны нелатышей, которые в массе своей и впрямь проголосовали за него весной 1990 г. Тогда блок "национальных сил" во главе с НФЛ получил более 2/3 депутатских мест (правда, этому способствовала и нарезка округов), что позволило им провести ряд конституционных актов, в т.ч. Акт о независимости.

Первый политический успех "национальных сил" фактически покончил с ориентацией на сближение с "русскоязычным" населением. Фракция НФЛ жестко пресекала какое-либо соучастие оппозиционной "русскоязычной" фракции во власти. Дальнейшее свое развитие тактика политической маргинализации инородцев получила в ходе обсуждения закона о гражданстве (22) и воплотилась в конце концов в лишении большей части нелатышей права на гражданство нового государства.

Надо сказать, что латвийский политический национализм нашел весьма специфичное решение хабермасовской дилеммы "гражданство/национальная идентичность" (см.: 23). Идея найти способ не предоставлять гражданство нелатышскому населению впервые появилась в Латвии еще в 1988-89 гг. - ведь минимального большинства избирателей-латышей могло не хватить для успеха на референдуме за независимость и тем более для проведения в парламент стольких депутатов-"националов", чтобы они составили конституционное большинство. Был придуман "хитрый ход": наделить правом голоса (а по сути и гражданством) только тех жителей Латвии, которые были гражданами существовавшей в 1918-1940 гг. Латвийской республики, и их потомков (в этой группе латыши, предположительно, составляют около75 %). Формальным юридическим основанием для такого решения должно было стать признание Латвии государством-преемником первой Латвийской республики, а нахождение ее в составе СССР - "оккупацией". Однако организации, следовавшие этой идее, в 1990-91 гг.не получили нужной поддержки, хотя вопрос об ограничении гражданства продолжал обсуждаться в политических кругах и в прессе, возбуждая, понятно, эмоции как среди сторонников "латышской Латвии", так и среди "культурно-чуждых Латвии элементов", которых таким способом побуждали выехать из страны. Наконец, согласно принятому в октябре 1991 г. положению Президиума Верховного Совета (но не закону) гражданами стали только лица, "обладающие правом получения гражданства довоенной Латвийской республики".

В 1993 г. в Латвии впервые был избран "дискриминационный парламент" - Сейм (Саэма) без участия новых "неграждан" (около трети возможных избирателей). С тех пор "русскоязычное" население фактически лишилось причастности к политической жизни страны. Количества голосов "русскоязычных" граждан Латвии достаточно лишь для избрания в Сейм минимального ("наблюдательного") представительства, а ведь доля нелатышского населения - более 40 %.

Таким образом, если рассмотреть процессы национальной консолидации и создания демократической латвийской нации-государства как примеры, вписывающиеся в логику моей теоретической версии, то можно прийти к следующем выводам. В республике, в силу описанных выше особенностей игры национальных интересов, сложилось патовое политическое положение, характеризующееся рядом признаков, а именно:

- Лишение "русскоязычного" населения гражданских прав создало источник непреодолимого конфликта между латышской и инородной группами.

- Наличие этого конфликта ведет к постоянной "субъективной" мобилизации - массовому недовольству, нередко с иррациональными проявлениями, в "русскоязычной" среде и ответному национальному сплочению латышей (с помощью работы механизма "субъективно-объективного кольца").

- Политико-национальный конфликт такой степени напряженности не может быть решен с помощью нормативных правил политической игры, в т.ч. парламентской, так как "русскоязычное" население (примерно 2/5 от общего) не имеет адекватного представительства в органах власти всех уровней.

- Значит, политический национализм в латышском исполнении до конца не справился с проектом конституирования нации-государства, которое может быть только демократическим, ибо не улажены отношения с этническими меньшинствами.

- В этом случае политическая мобилизация, создаваемая национальным движением, становится постоянной и (если у его лидеров и активистов хватит ресурсов) может продолжаться немыслимо долго для общества, так что не исключена какая-либо радикальная ломка (ее крайнее выражение - введение авторитарного режима).

Таким образом, программа национального движения осталась незавершенной, латышская нация справедливо ощущает себя "неполной", а остальная часть населения - дискриминированной. Ситуацию в целом можно охарактеризовать как "национальный спазм", конфликт ведет к сохранению высокой национальной мобилизации, а мобилизация, в свою очередь, препятствует мирному разрешению конфликта.

ВЫЗОВ НАЦИОНАЛИЗМА СОВРЕМЕННОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Обнаружившая себя к концу XX в. весьма сильная тенденция к утверждению "национального Я" объясняется, разумеется, далеко не только персональной амбициозностью политических архитекторов-националистов. Оставляя в стороне наблюдения историков, фиксировавших всплески национализма в финалах последних нескольких столетий, я полагаю, что в наше время сложились особые объективные условия, поощряющие генезис новых наций-государств.

Выше уже говорилось, что стабильная демократия, на мой взгляд, возможна только в союзе с национализмом. При этом ей в качестве скрепляющей силы необходимы бессознательные и иррациональные комплексы национализма. Однако эти же комплексы делают национализм очень опасным политически, и никакого простого выхода из данного положения не существует. Вряд ли современная цивилизация откажется от принципов демократии и рационализма, значит и национализм останется ее непременной составляющей.

Бессознательные элементы национализма делают его и слабоконтролируемым. Политики, "раскручивающие" национальные движения, следуя иррациональным импульсам национализма, могут искренне не понимать последствий своей деятельности и потому не чувствовать за это никакой ответственности.

Господство в национальных движениях не подчиняющихся рациональному выбору связей и мотивов крайне усложняет политико-правовое - "рациональное" - урегулирование национальных конфликтов. Кроме того, национальные движения-неофиты, выходя в политику, не имеют обычая начинать с неамбициозных проектов, чтобы набраться опыта. Они почти сразу претендуют на постановку самого сложного и опасного проекта современности - создание государства, что неизменно превращает "национальные проекты" в предприятие с огромным политическим риском. Думается, однако, что современная цивилизация сама навязала национализму такие "нерациональные" правила игры.

Возможно ли соединить интеллектуальные и политические силы мирового сообщества для разработки и внедрения продуманной системы своего рода "окультури-вания" разрастающейся в настоящее время поросли "дикого" национализма? Реалистичного ответа пока нет. Хотя немало примеров подобного "точечного" вмешательства можно назвать и сейчас - Эфиопия, Руанда, та же Югославия и т.д. Но я имею в виду поиск решения на более высоком уровне, вроде создания универсального политико-правового механизма "международного ограничения" политических проблем, связанных с национализмом. К сожалению, у самих национальных движений даже рациональный, гарантирующий политические перспективы контроль со стороны международных организаций будет неизменно вызывать чувства, аналогичные неприязни к полицейскому надзору. Но в любом случае представляется, что назрел серьезный пересмотр господствующего ныне в теории международного права, но морально устаревшего принципа абсолютной суверенности государств и невмешательства международного сообщества в их внутренние дела, ибо сама практика поставила его под сомнение. Когда в политике начинает бушевать бессознательное, грозящее нарушить достигнутый уровень системной стабильности, то отстраненное наблюдение за ситуацией свидетельствует не о рациональности, а о безответственности субъекта - будь он конкретный политический актор, государство или мировое сообщество.

1. Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.

2. Цымбурский В.Л. Идея суверенитета в посттоталитарном контексте. - "Полис", 1993, ? 1; Ильин М.В. Собирание и разделение суверенитета. - "Полис", 1993, ? 5.

3. Кон Г. Азбука национализма. - "Проблемы Восточной Европы". Вашингтон, 1994, ? 41 - 42.

4. Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1896.

5. Фрейд 3 Психология масс и анализ человеческого "Я". М., 1925.

6. Freud S. Civilization and its discontents. L., 1930.

7. Пригожий И. , Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.

8. Нодия Г. Национализм и демократия. - "Пределы власти" (приложение к журналу ""Век XX и мир"), 1994, ?4.

9. Aron R. Memoires. Р., 1983.

10. Sartori G. The theory of democracy. N.Y., 1987.

11. Held D. Models of democracy. Stanford, 1987.

12. Изард К. Эмоции человека. М., 1980.

13. Агеев B.C. Межгрупповое взаимодействие. М., 1990.

14. Taifel H., Turner J.C. An integrative theory of intergroup conflict. - W.G.Austin, S.Worchel (eds.). The social psychology of intergroup relations. Monterey, 1979.

15. Derrida J. Speech and phenomena and other essays on Husserl"s theory of signs. Evanston, 1973, p. 16; CM. также интерпретацию идей Дерриды в работе: Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1966.

16. См. Фуко М. Воля к истине. М., 1996, с. 414 - 415.

17. Плюханова М. Сюжеты и символы Московского царства. СПб., 1995.

18. Лурье Я.С. Две истории Руси 15 века. Спб., 1995.

19. Ласло Э. Рождение слова - науки - эпохи: век бифуркации. - "Полис", 1993, ? 2, с. 26 - 28.

20. Лотман Ю.М. Избранные статьи. Т. 1, Таллинн, 1992, с. 102.

21. Романов В.Н. История развития культуры/проблемы типологии. М., 1991.

22. Кудрявцев И. Латвия: через сколько лет будет гражданство? - "Российский бюллетень по правам человека". Выпуск 3. М., 1994.

23. Хабермас Ю. Гражданство и национальная идентичность. - Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М., 1995, с. 209 - 245.

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ (грант ? 96-06-80446)

И.Е.Кудрявцев http://216.239.59.104/search?q=cache:iAgMZFugeuwJ:www.politstudies.ru/fulltext/1997/2/8.htm+%D0%B0%D1%82%D0%BC%D0%BE%D0%B4%D0%B0&hl=ru&ie=UTF-8
 
Подводный флот Латвии
Подводный флот Латвии : подводные лодки 'Ронис' и 'Спидола' .Заказаны правительством Латвийской Республики во Франции. Заложены в 1925 году. "Атель э Шантье де ла Луар". Нант. Франция. После вхождения Латвии в СССР вошли в состав Советского Флота. 22 июня 1941 года встретили в составе 3 Дивизиона 1 Бригады подводных лодок. Находились на заводе "Тосмаре" в Либаве на капремонте. Вечером 23 июня 1941 года взорваны экипажами , когда немцы рвались к городу. .

 Краткая история латвийской армии
Краткая история латвийской армии
Латвийская армия одна из самых молодых в мире. 5 января 1919 года был организован Отдельный латвийский батальон. Шло время, и латвийская армия развивалась быстрыми темпами по самым высоким мировым военно-техническим стандартам. Уже в 1922 году ее техническая дивизия включала в себя дивизионы - автотанковый, электротехнический, бронепоездной, тяжелой артиллерии, которые затем стали полками. Балтийское море в 1930 году бороздилиподводные лодки 'Ронис' и 'Спидола' ,минные тральщики-оградители Viesturs и Imanta. Авиация в 1939 году состояла из почти 150 летательных аппаратов, включая истребитель Gloster Gladiator.
Латышский боевой самолет ВЭФ I-16. Латышский боевой самолет ВЭФ I-16. В отличие от советских немецкие инженеры перевезли изделие ВЭФ в Берлин, где его всесторонне испытали и даже рекомендовали начать его производство. Одними из первых покупателей стали дипломатические службы. Видимо, камера VEF MINOX стала самым первым шпионским аппаратом в мире  Одними из первых покупателей стали дипломатические службы. Видимо, камера VEF MINOX стала самым первым шпионским аппаратом в мире Латвийский FORD V8 Vairogs
Латвийский FORD V8 Vairogs модели 81 Standart и Coupe
Первый российский автомобиль был построен в Риге
Первый российский автомобиль был построен в Риге 8 июня 1909 года
На мутной волне нацистского прошлого
Легион Waffen SS
Балтийский кулак НАТО -  60 тысяч штыков Балтийский кулак НАТО-
60 тысяч штыков
Военно-воздушные силы Литвы Военно-воздушные силы Литвы Руководство Люфтваффе  не доверяло пилотам из Латвии Руководство Люфтваффе
не доверяло пилотам из Латвии
Красная свастика на крыльях.История ВВС Латвии
Красная свастика на крыльях.
История ВВС Латвии
Первый в мире танк родом из Риги
Первый в мире танк впервые испытан в Риге.
Первый же опытный английский танк появился лишь полгода спустя - в сентябре 1915 года.

0









Сайт не имеет отношения к государственным и политическим структурам Латвии и России .
Права на ретранслированные материалы принадлежат первоисточникам.








DELFI Кони и гномы-персональный сайт Савченко Владимира.Живопись,скульптуры,художественное оформление помещений.ПОЛНЫЙ СПИСОК СТРАНИЦ  

Купить стальные двери от производителя | Преимущества однофазных бензиновых генераторов | C охраной Сканнер вы в полной безопасности